Тот, кто был повыше

«– А вот как хочешь, так и понимай!»

Василич.

– Э-э, Петрович, ну и резина у тебя. Напильником что ли обтачивал? – Алексеич потянулся к облезлым покрышкам.

– Да, с прошлой зимы не менял, – ответил Петрович, доставая «LM» и протягивая Алексеичу сигаретку. С минуту они молча прикуривали.

– Твоя капремонт-то проходила? – прервал молчание Алексеич.

– Да нет, нулячая ещё. Правда вот, сука, барахлит частенько. Я тут, представляешь, ехал по Садовому и заглох на светофоре. Вот, бля, номер был. Да ещё в час-пик.

– Да ну?! – Алексеич стряхнул пепел.

– Что ты, Лёх, там такое было! Все гудят стоят. А бензовоз какой-то разворачиваться стал и застрял из-за меня. ГАИшники понаехали.

– Ну и как же ты?

– Да завёлся с горем пополам.

– А вот я тут тоже как-то влип, – начал Алексеич. – Представляешь, еду рано утром в аэропорт. Ну, часов 5 было. И туманище, сука, ну ни хуя не видно. Ну я, бля, значит, – он нервно стряхнул пепел, – под 100 иду. По Ленинскому. Ну и светофор, вродь, зелёный был и впереди пусто. И вдруг – красный – и на меня прям из тумана зад "Мерса". Я, бля, по тормозам, но поздно было. Влетел хорошо. "Мерс", к счастью, не 600-й оказался. А тут и муниципалы как-то из тумана вынырнули. Мы, говорят, видели, как всё было – ты, парень, не виноват. Хули, мол, этот разъебай на "Мерсе" так тормознул, когда шоссе пустое было?

– Ну, и что ж?

– Да ничего. Выплачивал мне потом этот пентюх за ремонт радиатора и за фары. Да и крыло помял. В кругленькую сумму, в общем, обошлось.

Докурив, они стали копаться в машине. Затем, подняв её на домкратах, начали снимать покрышки.

– Слушай, Лёх, – вспомнил вдруг Петрович, – а ведь у меня жена уехала. Ты сегодня во сколько заканчиваешь?

– Да в восемь.

– Ну и отличненько. Давай, бери пузырёк, и ко мне. Закуска моя, идёт?

– Конечно, Петьк, ты что!? В полдевятого буду. У тебя код в подъезде не поставили ещё?

– Да нет.

– Ну всё, джаз тогда. Слушай, а может пару пузыриков-то?

– Ой, Лёх, иди-ка ты на север раком! Мне завтра в 6 вставать.

– Ну ладно.

***

Где-то далеко на севере, мучаясь от голода и холода, умерла маленькая бездомная птичка.

В тесной комнатушке двое астрономов склонились над картой звёздного неба. Небольшая лампочка тускло освещала заваленный бумагами и приборами стол.

– Сергей, достань-ка справочник по вращению звёзд и планетной космогонии.

Молодой астроном поднялся, достал с полки книгу с красным корешком и сказал, протягивая её просившему:

– Вот, Юрий Борисович, нашёл.

– Ой, Серёж, посмотри-ка, пожалуйста, раздел о спектральных классах.

– Нашёл, Юрий Борисович.

– Спасибо, Серёженька, а то я, э-э… очки где-то забыл, да и глаза уж не те, чтобы по таблицам лазать. Так вот, э-э… найди-ка там спектральный класс F5. Нашёл? Та-ак, теперь посмотри в колонке скорости вращения от 150-ти до 200 км/с. Скольким процентам соответствует?

– Четырём.

– Четырём? Так, значит, классов F5-F8 с такой скоростью вращения всего 4%. Ясненько.

Юрий Борисович произвёл несложные расчёты.

– Записывай, Сергей. Галактика NTX-898. Звёзд приближённо… спектральные классы… в процентах… скорости вращения… массы… скорость движения относительно других систем… записал?

– Да.

– Ну, теперь можно передохнуть, – учёный разогнул уставшую спину и отложил бумаги. – Сколько сейчас уже? Полдевятого? Так, через полчасика домой. Давай, что ли, Серёжа, чайку выпьем.

– Я поставлю, Юрий Борисович.

Пока новый "Филипсовский" чайник натужно пыхтел, Сергей доставал «Pickwick» и печенье. – Юрий Борисович?

– Да, Серёж?

– А что у нас ещё на сегодня-то осталось?

– Да, ничего, вроде. А! К вопросу о возможности образования звёзд в отдельно взятой системе и баланс системы. Больше ничего, кажется.

Тем временем ароматный клубничный запах «Pickwick'а» распространился по всей комнате – Сергей разливал кипяток по чашкам с пакетиками. Некоторое время астрономы молча пили чай и хрустели печеньем. Сергей кинул неуверенный взгляд на часы.

– Зима нонче выдалась лютая, – сказал, шумно прихлёбывая Юрий Борисович.

– Да, это точно, – Сергей опустил голову, потом как-то неловко посмотрел на учёного и промолвил: – Да я, вот, это…

– Чего, Серёж? – Юрий Борисович взял последнее печенье.

– Да я, вот, вспомнил… забыли мы о проценте возникновения квазаров во вселенной. Вроде бы на сегодня намечали…

Тут Юрий Борисович ласково улыбнулся, по-дружески положил руку Сергею на плечо и, понизив тон, как-то с задором произнёс:

– Да ну в жопу эту вселенную. Устал я. Пойдём по домам.

Сергею ничего не оставалось, кроме как согласиться. Они оделись и ушли, оставив на столе недоделанные расчёты.

***

Где-то далеко-далеко, в неведомых глубинах космоса, одна вселенная провалилась в чёрную дыру.

– Ура-а, е-хо-о-у! – радостно завопил маленький Дима, – работает!

Дима принялся расстреливать из пистолета всё, что попадалось ему на глаза. Направив пистолет на вазу, стоящую на шкафу, он выстрелил. Ваза покачнулась и погремев немного, встала на месте. В комнату обеспокоено заглянул папа:

– Опять балуешься? В следующий раз пистолет спрячу.

– Не-е-е-т! – закричал Димка, – будешь отнимать, я тебя пиу-пиу!!!

В папу полетели пластмассовые кружочки.

– Ну ладно, ладно, Дим, потом постреляешь. Пойдём, я тебе лучше книжку интересную почитаю.

– Не хочу книжку! – Дима снова начал обстреливать папу. Папа, прикрываясь ладонью и пригнувшись, тем не менее, приближался.

– Интересную, Дим, про динозавров!

Тут Димкин пистолет щёлкнул в холостую, патронов явно больше не было, и папа поспешил использовать это в своих интересах.

– Я злой динозавр! – раскинув руки и оскалясь, он бросился на Димку. Димка завизжал от восторга и, бросив пистолет, рванул удирать сквозь папины расставленные ноги. Но отец легко заловил его, поднял в воздух, немного пощекотал, порычал и весело опустил на диван. Тут посерьёзневший Димка спросил:

– Пап, а кто это – диносавры?

– Ха-ха-ха, да не «диносавры», а динозавры, – папа вновь оскалился и раскинул руки.

– Ну, пап, не надо!

Разыгравшийся папа ещё немного попугал ребёнка, затем сел рядом с сыном и спросил:

– Ну что, читать идём?

– Конечно, идём! – обрадовался Димка.

И было это в каменном веке. Деревья, растения и животные были тогда совсем другими. Даже человек был ещё очень похож на обезьяну. В те времена обитали на земле гигантские мамонты…

– А папонты не обитали? – перебил Димка.

– Нет, нет, не обитали, – папа с трудом подавил усмешку и, приняв как можно более серьёзный вид, продолжал, – люди тогда жили небольшими поселениями и в качестве оружия они, в основном, использовали камни и сделанные из них ножи. С помощью этих предметов люди охотились на мамонтов. Они делали им большие скрытые в земле ловушки, а потом выслеживали какого-нибудь одинокого мамонта. И когда раздавался победный клич, это значило, что мамонты идут.

– Где идут? – Дима оторвал взгляд от голубя, сидевшего на окне, и требовательно посмотрел на папу. Папе ничего не оставалось, кроме как показать картинку, где древние охотники метали копья и камни в попавшего в западню мамонта.

– Ух, ты, здоровски!

– Слушай дальше. Так древние люди убивали мамонта и постепенно разделывали его тушу, – папа показал Диме картинку с пляшущими вокруг костра дикарями и поджаривающимся куском мяса на вертеле, – потом они…

Тут в комнату вошла мама.

– Так, давайте-ка быстренько мыть руки и обедать, историки хреновы!

– Ну, Галь, подожди, тут чуть-чуть осталось…

– Никаких «чуть-чуть», Олег. Ребёнку важно соблюдать режим. Да и ты что-то совсем от рук отбился, – она посмотрела на него, сделав притворно-серьёзное лицо, – а ну, идём.

Олег нехотя поднялся и пошёл. Но тут Димка, улучив момент, ударил папу подушкой по голове и прокричав: «Я охотник на мамонтов!», повис у него на спине, обхватив руками шею.

***

В далёком-далёком прошлом, а может, и в будущем, бежал, спасаясь от погони, маленький мамонтёнок. Но вот что-то больно ударило его над правым ухом в затылок. Каменный набалдашник крепко вонзился в бок. Мамонтёнок из последних сил рванул вперёд, но вот передние ноги не почувствовали под собой опоры, и он рухнул в яму. Всплыл в мозгу образ нежной матери, кормящей его, и луга вокруг. Правый глаз заплыл чем-то алым и тёплым. Мамонтёнок последний раз посмотрел в небо. Оно было прозрачно голубым. Потом наступила темнота.

Анна Ивановна встала рано и, как обычно, отправилась доить коров. Выйдя из дому, она остановилась, вдохнула полной грудью утренний ветерок и двинулась дальше. Где-то неподалёку прокукарекал петух. На другом конце деревни не замедлил откликнуться другой. «Должно быть, Валькин», – подумалось Анне Ивановне.

Коля проснулся, когда солнечный лучик, перелетев через околицу, заглянул к ним в избу. Открыв глаза и сладко потянувшись, Коля свесил босые ноги с кровати. Встав, он направился к столу. На столе лежала пара лепёшек и красовалась кружка молока. Коля перевёл взгляд на кота, сладко дремлющего на печке и, сонно зевнув, подумал: «И чегой-то мамка в такую-то рань-то?» Не трогая завтрака, Коля тихонько приоткрыл дверь на улицу. Спящая деревня постепенно пробуждалась. Радостным лаем перекликались знакомые собачьи голоса, а вдалеке кто-то гнал на выпас стадо коз. «Дяди Петины, небось», – подумал Коля. Всё здесь виделось Коле родным и знакомым – каждый человек, собака, запах; казалось, он даже любую травинку признает. Коля вдыхал нежный аромат, доносившийся с лугов первым утренним ветерком. «Хорошо-то как!» – в забвении Коля повернул голову в сторону леса. Что-то едва заметное мелькнуло в траве и скрылось в чаще. «Верно, зверёк какой, отсюда не видать», – но что-то странное осталось в Колиной голове. «Да нет, не зверёк. Тень от птицы, наверно. Солнце-то на востоке сейчас». Но тут какая-то старая сказка всплыла в мозгу у мальчика. «Ах, нет, не сказка это! Это пацаны наши рассказывали».

Для десятилетнего Коли рассказы старших ребят о ведьмах и леших, якобы живущих в соседнем с деревней лесу и ночью выходящих на охоту и шабаш, казались для юного впечатлительного мальчика слишком уж пугающими и очень заманчивыми. «Попрошусь с ребятами в ночное!» – решил он.

В ночное собралось тогда пять человек, среди которых был и известный среди ребят рассказчик баек Мишка Горох. К нему-то и отправился Коля.

– А не боишься? – спрашивал Мишка.

– А чего бояться-то? Разожжём костёр, звери не подойдут.

– А ведьм не боишься? – хитро прищурился Мишка.

– Ой, да что ты, – совсем по-взрослому отмахнулся Коля, – нашёл, чем пугать.

Придя в назначенное место раньше всех, Коля прилёг на траву. Заходящее солнце ещё пробивалось сквозь верхушки деревьев, отчего листва казалась слегка позолоченной. Неслышно исходил от земли пар, и было так тихо, что, казалось, можно уловить малейший шорох в траве. Коля полежал с закрытыми глазами минут пятнадцать, а когда открыл их, увидел, что уже наступают сумерки, и на севере проклюнулся серп луны. Откуда-то издалека послышался стук копыт. «Наверно, ребята», – подумал Коля.

Минут через десять они вшестером скакали по бескрайним лугам, безмолвно наслаждаясь прелестями наступающей тёплой июльской ночи. Темнота уже окутывала их полностью, и лишь слабый свет луны позволял что-либо разглядеть. Доскакав до облюбованного места, ребята спешились и, привязав коней, начали разводить костёр.

– Скоро полночь, ведьмы выходят на охоту, – как-то вкрадчиво произнёс Мишка.

– Да ладно, какие тебе в двадцатом веке ведьмы, – из темноты показался Егорка с вязанкой хвороста, – это раньше, мож, тут чё и было, а сейчас…

– Да ладно, вон, слышишь?..

Ребята прислушались. Где-то в чаще глухо заухал филин.

– И это, по-твоему, ведьмы? – спросил Коля.

Все рассмеялись. Немного смутившийся Мишка поспешил поправить положение.

– Слушайте, пацаны, какую мне в детстве бабка историю рассказывала.

– Это, что ль, про то, как из колодца водяной ночью вылезает? – перебил его Егор.

– Да нет, нет, слушайте.

Было это лет сто аль двести назад. И жило в этом лесу много-премного ведьм.

– Да ну, брешешь, – послышались голоса.

– Вот те крест, – Мишка набожно перекрестился. Ребята умолкли. – И вылетали они, – продолжал он, – ночью на свой чёрный шабаш. Свежей человечинки поесть, да кровью запить. И была среди всех ведьм самая злая и жадная – Мильда.

– А-а, эт та, что ль, у которой три глаза было – один на затылке и два спереди? Мне бабка рассказывала, – не выдержал один из ребят.

– Да нет, нет. Не та. Слушай… Было у ведьмы два глаза, но зато клыки-то какие; как у волка, а то и больше. Как куснёт – у-у-у…

– Ух-ух, – откликнулся филин.

Ребята невольно переглянулись.

– Ну так вот, – продолжал Мишка таким голосом, будто сам боится, – и летали так ведьмы на деревню по ночам. То и дело были крики слышны и лязганье ведьминых зубов, – ребята слушали с открытыми ртами, – а с утра не досчитывались люди то курицы, то овцы, а то и младенца какого, – у Коли сжалось сердце. – Но, однажды, отважились люди и решили ведьмам отпор дать. Никто в ту ночь на деревне не спал – мужчины с ружьями сидели у окон, женщины успокаивали младенцев. И вот откуда ни возьмись – ведьмы на мётлах! – Мишка растопырил руки – да целая стая. Много тогда полегло ведьм – все полегли. Но никто не нашёл Мильду – ту, с волчьими клыками. От неё как след простыл. Так вот, ходит она до сих пор по лесу, месть замышляет страшную, кровавую, – ребята поплотней прижались друг к другу и боязливо оглянулись по сторонам, – ну а тех ведьм, что недобитыми нашли, с утра на главной площади сожгли. И Мильду когда-нибудь изловят и сожгут, это уж точно…

***

Антонио стоял, крепко привязанный к деревянному столбу. Вокруг него уже было положено много сена и хвороста. Где-то внизу, за дымчатой пеленой, бесновалась какая-то орущая и ревущая масса. А, может быть, это были и люди. Люди его города, города, где жил Антонио. «Господи», – думал он, – «сколько же ещё должно пройти лет, прежде чем эти бедные людишки смогут почувствовать великую силу музыки, познать космос, увидеть лучик СВЕТА?». По щеке Антонио скатилась слеза, и взор его заслонили языки пламени.

В прокопчённой кухоньке сидели двое. За окошком было совсем темно, не считая уличного фонаря и слабо освещавшей окрестности луны. Монотонно бурлила вода в кастрюльке с варящейся свёклой.

– Люб, может, поешь чего-нибудь? – прозвучал мужской голос.

Слегка затянувшись и затушив сигарету, Люба как-то весело посмотрела на Ромку и сказала:

– Да нет, не хочу.

– Так после работы, устала ж…

– Да нет, нет, я дома йогурт съела.

– То же мне, йогурт. Давай, я тебе картошки погрею, сосисок отварим… или свёклу подождём?

– Подождём.

Роман подошёл к Любе и, нежно обняв её, поцеловал. Она вскинула на него любящие глаза и ответила тем же. Тогда Роман стал покрывать жаркими поцелуями всё её лицо. Она ещё ласковее посмотрела на него и произнесла:

– Ты – моё солнышко!

Роман отошёл посмотреть на свёклу. Свёкла ещё немного не доварилась.

– Пойдём в комнату!? – как-то зовуще попросила Люба.

– Зачем это?

– Узнаешь!

– Так свёкла ж переварится…

– Не переварится. Это сейчас я переварюсь… идём?

– Что и кока-колу брать?

– И кока-колу!

Через полчаса они лежали в тёплой ванной, наслаждаясь темнотой и друг другом. Однообразно лилась из крана вода, навевая какое-то дремотное состояние.

– А как ты думаешь, мы не свернём с пути? – спросил вдруг Роман, нащупывая в темноте свою любимую.

– Да нет, что ты, мы же ИЗБРАННЫЕ, – тихонько, но с силой в голосе ответила Люба.

– И нас уж ничего не собьёт?

– Ничего!

– А ты меня любишь?

– А ты как думаешь?!

– А играть будем?

– Будем.

– И петь?

– И петь.

– И пить? – Люба почувствовала Ромкину улыбку в темноте, а он продолжал уже снова серьёзно: – А все эти придурки пусть нас не волнуют. Стадо, оно и в Африке – стадо.

Роман нежно погладил Любу по ноге.

– Конечно, пошли они все! Мы здесь не для того, чтобы мясо жрать, – Люба, поцеловав Рому, обняла его.

– А как же «возлюби ближнего своего»? – ехидно подковырнул Роман, – людей-то, стало быть, и любить нужно?

– Вот прям сейчас я этим и займусь!.. – они весело посмеялись, – да чтоб они все сдохли на самом деле, эти люди… – весело отрезала Люба, – пойдём лучше свёклу есть.

***

В грязной заброшенной каморке, среди тряпья и хлама, лежал человек. Он был стар, очень стар – также как беден и одинок. Никто не хотел его знать (nobody wants to know him) и не заходил к нему. Нуждаясь в стакане чая и корке хлеба, старик умер (For need a price, for tea and a slice, the old man died).

Электричка притормозила на каком-то глухом полустанке.

– Выходим, – объявил Егор. – Это наша.

Вскоре трое мужчин размеренно шагали по лесной тропинке.

– Ну что, Егор, это и есть твоё Перелесье? – спросил Мишка.

– Конечно. А что, не нравится?! Вон мы с Димкой в прошлом году ездили. Так оторвались. Ты зря с нами не поехал.

– Эт верно, зря, – ответствовал Дмитрий, который шёл рядом и доселе молчал.

– Вы давайте, дорогу запоминайте, а то в прошлый раз…

– Да-а, в прошлый раз так ужрались, – перебил Димка Егора, – что я вот этого балбеса, – он показал на Егора пальцем, – на себе тащил. Ты, Мих, представляешь?.. Он же, дубина, тяжёлый. Да ещё темно, лес. Да и дорогу-то я не помню. Я ж в первый раз тогда…

– Ну, вы, мужики, даёте, – изумился Мишка.

– Да это ещё не всё! – продолжил Егор, – мы пока дорогу к станции нашли, прошло несколько часов. Выходим на платформу…

– Это, брат, я вышел, а ты у меня на спине висел, – Димка дружески похлопал Егора по плечу, – в общем, опоздали мы на последнюю электричку. Этот хрен заснул, ему хоть бы что; а я дрожал всю ночь. Это надо ж, домой вернулся только на следующий день. Мне моя Нинка такой скандал закатила… Не, ну а Егорка-то, – рассмеялся он, – а Егорка-то едет у меня на спине пьяный в жопу, сволочь, да приговаривает: «Сейчас налево, сейчас направо… ты куда? Вперёд, бля!»

Все залились дружным смехом.

– Ну ты, Сусанин, нас выведи уж на сей раз-то, – весело кинул Михаил.

Тем временем лес густел, и еловый аромат всё глубже проникал в лёгкие.

– Ну, уж теперь скоро… – сказал Егор.

Через час они сидели у костра и дружно распивали «Московскую».

– Да ты закусывай, Мишка, закусывай, – пустая банка из-под килек полетела в траву.

– Ну, мужики, – продолжал Егор уже не очень трезвым голосом, – доставайте вторую, благо у нас этого добра с собой много.

Мишка достал кильки.

– Да не-е… не то. Пол-литра давай!!

После распития «второй» Егор уже был явно «в угаре». Он схватил топор, предназначавшийся для рубки веток к костру и, высоко подняв его над головой, заорал:

– А-а, белая сволочь окккружает… А-а, суки, всем башки посшибаю!

И он принялся в сумасшедшем танце крушить топором близлежащие деревья.

***

Где-то в лесу стояли рядом два деревца. И мир вокруг них благоухал, полнился птичьими голосами и журчанием ручьёв. Природа дарила им свои дары, и, казалось, что деревья стояли здесь вечно. И Аузимазен любил Аулиматен (проверить имена), а она любила его. И жили они в счастии и радости долгие годы. И корни их переплелись в любовном порыве. Но вот как-то пришли злые существа, которым они никогда не желали ничего плохого, убили Аузимазена и унесли его с собой. Велика была печаль Аулиматен. Лишь только корни напоминали ей о любимом. День ото дня Аулиматен сохла и корчилась от нестерпимых душевных мук. Вскоре она умерла.

Сегодня был важный и торжественный день: Лев Николаевич Толстой принимал у себя в Ясной Поляне дорогого гостя – Ивана Сергеевича Тургенева. По такому случаю Лев Николаевич лично произвёл уборку в доме, никого ни к чему не подпуская и приказав слугам иметь на сегодня выходной; даже было бы лучше, чтобы они съездили навестить свою родню или куда-либо ещё. Причиной такого беспокойства писателя служило прочтение последнего, недавно вышедшего, тургеневского сочинения. Толстой и так очень внимательно следил за творчеством писателя, но последняя книга его просто поразила. «Какие образы, какой слог!» – думал он. «Нет, бесспорно, положительно, Тургенев близок мне, и нам есть, о чём потолковать… Как я рад, что он не отказался от встречи». Тургенев же, находившийся в это время проездом в Москве (по делам), был приятно удивлён и обрадован, получив приглашение приехать в Ясную Поляну. Да, ведь, это и не далеко, и времени много не отнимет. И, в конце концов, Лев Николаевич не каждый день его приглашает погостить. Словом, надо ехать, решил Тургенев.

Толстой сидел у себя на веранде и наслаждался наступающим июньским вечером, когда воздух не остывает до самой ночи, а с полей доносится аромат свежескошенных трав и цветов. Небо было, на редкость, чистым и безоблачным; последние остатки синего постепенно скрывались в вечерних сумерках. Лишь на западе небосклон ещё слегка освещался последними лучами уходящего на покой солнца. Толстой вздохнул полной грудью: ах, красота! Но тут сладостное раздумье его было прервано стуком колёс приближающейся кареты: Тургенев! Лев Николаевич встал и сам пошёл отворять ворота. «Тпррр!» – послышались возгласы кучера, – «стой, родная, приехали!».

После радостных приветствий и рукопожатий Толстой пригласил Тургенева отужинать с ним, т.к. сейчас было самое время для вечерней трапезы. Тургенев согласился, признавшись, что проголодался с дальней дороги.

– Ну, вот и замечательно, Иван Сергеевич, пожалуйте к нашему скромному столу.

– Право, не откажусь, Лев Николаевич.

– А вот и моя Софьюшка. Да вы уже, кажется, знакомы.

– Здравствуйте, Софья Андреевна, – приветствовал Тургенев жену писателя.

– Мы с Лёвой вам очень рады, здравствуйте, Иван Сергеевич, – ответствовала Софья Андреевна. Её стараниями стол был уже накрыт, и все охотно принялись за угощенья.

– Иван Сергеевич, – нарушил молчание Толстой, вытирая рот салфеткой, – должен вам сказать, я восхищён вашей последней работой. Это просто чудо!

Тургенев, явно не ожидавший такого поворота событий, сначала даже сконфузился и чуть не поперхнулся.

– Да что вы, Лев Николаевич… Да это просто… книга… Но как вы успели?..

Толстой лишь тонко улыбнулся сквозь свою густую белую броду и промолвил:

– Примите мои слова как данность. Какой слог, какие обороты! И самое главное, как вам удалось так описать то, о чём я всю жизнь мечтал: быт простого русского крестьянина. Это же великолепие!

– Ну, Лев Николаевич…

– Ни слова возражения, Иван Сергеевич. Я сейчас перечитываю вашу книгу второй раз и всё продолжаю восхищаться и находить что-то новое для себя.

– … – Тургеневу ничего не оставалось, кроме как взять чашию чаю и медленно отхлёбывать из неё, заедая мёдом.

– Лев Николаевич, – наконец нашёлся он, – я тоже, в свою очередь, очень восхищаюсь вашими последними работами, чего стоит одна «Анна Каренина», но ваша оценка мне выше всяких похвал.

– Дорогой Иван Сергеевич, от ваших произведений так и веет просторными русскими полями, лесами… Поверьте, это не каждому дано. Вот, возьмите «Записки Охотника», например.

– Ну, может быть, Лев Николаевич, но я пишу по большей части о природе, о жизни простого работящего крестьянина. Вы же в своих произведениях проникаете мыслью в такие глубины человеческих чувств, что не каждому дано не то, что написать, но и понять даже.

– Видите ли, Иван Сергеевич, там, где глубина, там рядом надуманность… Здесь очень просто ошибиться и зайти в такие дебри... Когда берёшься за что-то глобальное… Да и всю эту «глубину» ещё оспорить можно. Я вот читаю вашу последнюю книгу и думаю: да, я всё стараюсь показать человека изнутри, его мысли, чувства. А вот у вас простой русский мужик… но такой… вы знаете сколько правды в этом, сколько искренности… уже и никакие высокие слова не требуются более… вот прочтёшь так это и ощущаешь потом все свои произведения чем-то… пустым… А ведь весь мир читает, за границей «Общество Толстого» даже учредили…

– Да, слыхал про такое, – Тургенев был рад уйти от неудобного разговора о нём самом, – последние несколько лет находясь в Париже, я частенько слышу ваше имя в высших литературных кругах…

– Угощайтесь ещё чайком, Иван Сергеевич, Софья ещё вскипятит.

– Спасибо, Лев Николаевич. Очень вкусный мёд у вас.

– Пойдёмте по усадьбе небольшую прогулку совершим, пока самовар вскипит.

– С удовольствием приму ваше предложение.

Прогуливаясь под сенью старых лип, посаженных ещё в прошлом веке, Толстой, то ли от сытного ужина, то ли от выпитого вина, или вечер такой чудесный выдался, – впал в какое-то блаженное состояние.

– А скажите-ка, Иван Сергеевич, вот говорят, что сомнительность неотъемлема от всех высоких целей. Так? Соразмерилось у меня это сейчас как-то с тем, что и нам с вами приходится писать языком высоко художественным, чистым.

– Ну да, ничего не поделаешь, такое у нас position sociale.

– А как вы считаете, простой рабочий или крестьянин, положим, что он научился читать, смог бы понять такой язык?

– Очень хотелось бы верить в это. Иначе для кого же мы пишем? Для дворянства? Для купцов? Или только для узкого круга ценителей высокой литературы, к которой нас с вами в последнее время пытаются причислить?!

– Да, вы правы. Хотелось бы, чтобы книги наши читал не только брат наш писатель. Коли так… Но что поделаешь? Ведь не можем же мы с вами отступить от каких-то общепринятых в литературе норм; не можем же мы писать на обычном простонародном крестьянском языке: так нас с вами никто и читать не будет…

– Да, вот и стараемся мы, горемычные, выдумываем хитрые ходы, образы, плетём кружевную паутинку из высоких слов вперемешку с иностранным… На том и держимся…

***

В захолустной русской деревеньке жил обычный парниша, и было ему лет осьмнадцать-двадцать отроду. Мать его и отец весь день проводили в поле, трудясь тяжело и уморно; он помогал им, как мог, но в конце дня, когда все приходили домой и валились с ног от усталости, он брёл в своё любимое укромное местечко в лесу и сидел там, тихонько наблюдая закат и появление первых звёзд. Ему не интересны были забавы его деревенских сверстников: гуляние с девицами, пьянки, веселье. Это был чуждый для него мир. Смотря на ночное небо, в голове его складывались какие-то строчки, которые, как он слышал, при сложении вместе вроде называют стихами. У него уже набралось много таких строчек, но он помнил их все, и, придя в своё укромное местечко, тихонько повторял их. И было в этих строках что-то такое очень важное для него, но то, чего он не в силах был осознать. Вот это небо ночное, вот лес, звёзды… тишина… ну почему же никто не замечает этого, как же это красно… Он всё мечтал записать на бумагу свои строчки, но, на беду свою писать не умел, да и не было никакой возможности научиться… Долго приходил он на облюбованное местечко, но однажды жизнь его изменилась: как-то к ним в деревню заехал один купец и загулял на широку ногу. Напившись и развеселившись, он решил-таки показать своё место крестьянам, но не с помощью плети, как это обычно практиковалось. Решил он показать, что крестьяне – народ тёмный, а купцы, дворянство – люди передовые, просвещённые. Он собрал всех на главной площади, и, достав какую-то книжку, объявил, что это недавно вышедший сборник стихов поэтов-современников, издательство Далницкого, С.-ПБ. Ну и на общую потеху купец начал хмельно зачитывать стихи оттуда. Ничего не понимающий народ лишь весело галдел, выкрикивая приветствия в адрес купца и поэтов и требовал ещё водки. Наш герой тоже был там. Только ему было вовсе не смешно. И он не кричал приветствий и не требовал водки. Не дослушав, он ушёл к себе в избу и лёг на печь. На следующий день он пожаловался матери, что слёг и ужасно себя чувствует. Его оставили и ушли работать в поле. К вечеру, не дожидаясь возвращения своих, он ушёл к своему укромному местечку в лесу и затих там. Дома его спохватились, но нашли только на следующий день в лесу, висящим на суку на толстой суконной бечёвке.

Омар Хайям сидел на балконе своего дома и любовался ночным городским видом. На улицах было тихо, все лавки уже были закрыты, и лишь в подворотне где-то тихонько выла бездомная собака. Омар взял свою книгу со стихами, красиво обрамлённую золотыми нитями, и изрёк:

– Вот оно: истинное искусство! Это то, что отличает меня от тысяч этих тупоголовых горожан, – он торжественно приподнял книгу у себя над головой, – это то, что возносит меня над ними, наконец, это то, что приносит мне славу и скромный доход… благослови, Господи… и это прекрасное вино, – он немного отхлебнул из чаши. – О, как прекрасен вечер сей златой и ясный, – пустая чаша опустилась на стол. – Когда я слышу глас волшебный твой и страстный…

Омар приподнялся и направился в погреб, где у него хранились запасы продовольствия и вина. Он взял оттуда запечатанный кувшин, прихватил с собой головку сыра и побрёл обратно. Вальяжно развалившись в своём ложе, он поглощал вино и ел сыр. И снова он ощущал это приятное состояние полудрёмы, снова блажь разливалась по телу его, и мысли приятно текли куда-то вдаль, постепенно растворяясь в хмельном тумане догорающей свечки, слабо освещавшей убранство комнаты. И медленно, шаг за шагом, все эти канделябры, гобелены, камин в углу, стол и стены, – начали потихонечку исчезать из поля зрения, становясь недоступными для осязания и обоняния. Мысли Омара вознеслись куда-то вверх, высоко-высоко, за синие моря и океаны, за могучие облака, за границу горизонта, к далёким мерцающим светилам, туда, где живёт в своём королевстве кто-то один, единственный и неповторимый, тот, от кого всё и вся зависит, тот, кто Бог. И Омару привиделся вдруг он сам в белоснежном плаще, стоящий посреди светил и исполненный невиданного величия и великолепия. И глубокий, всепроникающий голос говорил ему:

– Готов ли ты последовать за Мной, сын мой?

И Омар отвечал:

– Да, Отец мой, готов. Я уже завершил все свои земные дела. Осталось незаконченным лишь одно маленькое стихотворение, но это, я думаю…

– Нет, сын мой. Заверши же его сначала, только старайся чинно напоследок. Затем я позову тебя.

Вернувшись на землю, Омар открыл глаза и изрёк:

– Ну уж теперь, когда я разговаривал с самим Богом, я могу считать себя его избранником и быть приближенным к нему настолько, насколько не дано никому из ныне живущих. Теперь я могу пить это прекрасное вино, любить женщин и купаться в лучах богатства и славы совершенно спокойно, в то время как для остальных это будет непоправимым грехом! Я избранник Божий!

И он испил свою чашу до дна.

***

В одном средневековом городе жил никому не известный поэт. Он был весьма небогат, и часто перебивался коркой хлеба и стаканом воды в день. Поэт этот, конечно, мог бы быть и не в таком ужасном положении, если бы писал стихи в манере очень известного и богатого поэта, жившего в том же городе, что и он. Поэт тот писал стихи, которые всем нравились, и вообще, были в моде и хорошо раскупались. Наш же поэт писал стихи о какой-то непонятной свободе и чести, был обходим людьми и подвергался гонениям со стороны церковной инквизиции и вскоре захворав, он и вовсе сгинул в совершеннейшей нищете и бедствии.

Александр Сергеевич Яковлев сидел в своём рабочем кабинете на втором этаже авиаконструкторского бюро. Он обдумывал последнюю, недавно им изобретённую модель самолёта, выискивая возможные недостатки. Вопрос-то, всё-таки, был важный: от него зависело, ставить ли эту модель на массовое производство или пока нет. Александр Сергеевич закурил и уставился в окно. Там, внизу, мирно ходили пешеходы и гудели машины. Пока. Пока ёщё не нарушилось это внешнее спокойствие. Но уже наступил июль 41-го…

– Александр Сергеевич, вам срочная директива от тов. Сталина, – вошедшая секретарша внезапно нарушила то нестойкое равновесие, которое царило доселе в кабинете знаменитого авиаконструктора. Яковлев лишь чуть заметно дёрнулся и, уронив пепел на пиджак, мгновенно подумал: «Вот оно, началось!». Но вслух он лишь невозмутимо ответил:

– Да, да. Положите, пожалуйста, на стол. – И ни одна чёрточка его лица не поменяла своего мужественного выражения, пока дверь за секретаршей не закрылась с той стороны. Яковлев мгновенно схватил директиву в руки и, забыв про дымящуюся сигарету, сорвал печать и бросился читать.

«тов. Яковлеву от

Председателя Государственного комитета обороны тов. Сталина

Дорогой Александр Сергеевич!

В связи с неожиданным нападением фашисткой Германии на СССР, поручаю Вам в кратчайшие сроки создать новый мощный истребитель, с помощью которого наши войска будут способны отбить нападение вражеских захватчиков и защитить столицу нашей великой родины. Даю Вам на всё один месяц.

Госкомитет по обороне

И. В. Сталин

Под грифом секретности за № 2154, 1.7.41.»

Яковлев в мрачном раздумье откинулся на спинку кресла и снова закурил. Мысли его, как ни странно, потекли неисправимо медленно, и, что главное, совсем не в сторону создания новой боевой машины. «Ну как же? Как же так? Я создавал быстрые и удобные машины для мирных целей. Для перевозки грузов и пассажиров. А теперь я должен оснащать их смертоносным оружием, способным убивать сотнями и тысячами. Но, ничего не поделаешь, таков технический прогресс. Человек с древних пор мечтал о небе, о том, что он сможет подняться за облака и приблизиться к звёздам. Легенда о Дедале и Икаре; многие древние божества изображались крылатыми. Но, к сожалению, мечте человечества никогда не дано сбыться. Рождённый ползать летать не может. Человек не может взлететь, и с этим ничего не поделаешь. Но человек возрос умственно и смог создать железные машины, которые всё-таки вознесли его к небесам. Так да здравствует технический прогресс и тов. Сталин!..» И Яковлев с упоением принялся за доверенную ему самим Сталиным работу.

***

На маленьком скалистом островке на юге Атлантики жила своей тихой жизнью небольшая индейская община. Они охотились, удили рыбу, и жили не бедствуя. Жизнь на больших материках совершенно не касалась их, а они – её. Но был в этой общине один молодой индеец, который не желал жить в закрытой клетке и довольствоваться хлебом и рыбой. Его всегда притягивали морские дали и звёзды. Он всё мечтал, что однажды взлетит со скалистого утёса и взмоет в небеса как альбатрос. И вот, однажды он решился. Затолкав на высокий утёс повозку, он разогнал её и запрыгнул туда на ходу. Повозка быстро понеслась к краю обрыва, и сердце юноши застучало. Сейчас или никогда! Повозка полетела далеко вниз, а индеец, с силой оттолкнувшись от неё, прыгнул высоко вверх с раскинутыми руками.

Сегодня в корпорации “Intel” был большой праздник. Нет, отмечался не юбилей Роберта Нойса, основателя, и, уж тем более, не 100-летие с начала работы компании. Причина была другой: выпуск нового быстродействующего процессора, который по скорости выполнения операций намного опережал все имеющиеся мировые аналоги. Это был прорыв в мире компьютерных микротехнологий!..

В главном офисе “Intel”, что на Хэйзелвест стрит, 15, Гринвич-Виллидж, уже вовсю кипело весёлое застолье с участием глав всех филиалов. Среди огромного множества приглашённых гостей были и жёны директоров, и менеджеры по продажам, и, конечно, инженеры-разработчики, среди которых и затесался один парень по имени Джим Далтон. Джим был одним из разработчиков нового процессора, но «по совместительству» ещё состоял в одной, довольно известной хак-группе, чего, разумеется, в “Intel” никто не знал. И вот, именно сегодня, Джиму нужно было срочно ехать домой после работы, по крайней мере, ему так казалось, – а тут это застолье.

– Так поднимем же тост, господа, – Роберт Нойс встал, и в зале наступила благоговейная тишина, – поднимем же тост за тех людей, которые вместе, объединившись своими великими умами, смогли создать это чудо. Микропроцессор невиданного быстродействия, который теперь №1 во всём компьютерном мире. Так за вас же, Джим, Сэм, Келли, Фрэнк…! Ребята!

Зал одобрительно загудел, все повставали со своих мест, придя в неописуемое волнение; отовсюду слышался весёлый звон бокалов и возгласы. Но больше всех волновался Джим, причём совсем по другому поводу. Именно в эту минуту, среди всеобщей радости, его почему-то неудержимо тянуло домой. Он и сам был очень рад последнему изобретению, тем более что был в числе авторов, но только хотел отметить это с более близкими людьми, нежели собравшиеся в зале. Дома его ждал друг и член их группы Майк Бии. «Ну, что же делать? Что?» – лихорадочно соображал Джим, – «Как же сбежать отсюда?!»

Но выход нашёлся сам по себе. Не успел он опомниться, как уже обнаружил себя идущим через весь зал к краю стола – туда, где сидел президент “Intel” Роберт Нойс.

– Прошу прощения, сэр, – обратился Джим к Нойсу, – я слегка неважно себя чувствую, может…

– Да, да, Джим, сходи ополоснись под душем, проветрись… но только не покидай нас, сегодня ведь такой день. И если вы – виновники торжества – разбежитесь так рано, то, боюсь, все обидятся.

Джим кивнул и незаметно вышмыгнул из комнаты. Залетев в мужской туалет и проверив, нет ли кого, он в спешке выхватил телефон и набрал домашний номер.

– Да! – Майк подошёл почти сразу.

– Майк!

– Чёрт тебя подери, Джим, да где же ты? У меня тут такое… – голос Майка дрожал от волнения.

– Да что там, Майк? – голос Джима был не лучше.

– Приезжай скорее. Срочно! Почему ты всё ещё там?!

– Да тут это дурацкое застолье затянулось, и старик Боб не отпускает.

– Да придумай же что-нибудь!

– Попробую!

– Давай, жду!

Джим, не думая, что делает, побежал обратно и, подлетев к Роберту Нойсу, выпалил:

– Сэр, только что звонила моя соседка, говорит, что из моей квартиры потягивает дымом! Может, это пожар!

– Ну, чёрт возьми, Джим! Лети домой! Только позвони, когда всё уладишь.

– Ок! – и Джим, не помня, как он преодолел расстояние от офиса до гаража, прыгнул в свой голубой «Порше – 911» и вдавил по полной. И вот, наконец, дом. Конечно, никакого пожара. Он взлетел на второй этаж и позвонил. Дверь тут же открыл взъерошенный Майк, отобрал у него ключ, запер двери изнутри и только после этого облегчённо вздохнул.

– Ну, что ты натворил, Майк? Уж не хочешь ли сказать, что взломал whitehouse.gov и с минуты на минуту ждёшь ФБР?!

– Да нет, Джим, что ты, просто…

Но тут глаза Майка выдал лукавый блеск.

– Ах ты засранец, Майк!

– Джим, старина! – они крепко обнялись. – Сегодня же такой день!

– Да, теперь ясно, чего мы оба так волновались!

– Конечно! Уж, наверно, маленький интерес сидеть с этими дедами во фраках!

– Точно, Майк!

– А я, смотри, что припас! Мы тоже в обиде не останемся; прошу сюда!

Пред Джимом открылась дверь, за которой стояли 3 ящика пива, 5 бутылок водки, 2 литра тоника, ликёры, вина, шампанское…

– Закуска в холодильнике, Джим!

– Думаю, придётся брать отпуск на недельку!

Пиво в тот вечер шло на ура, а настроение у ребят никак не опускалось ниже отметки в 40 градусов.

– Майк, на следующей неделе у нас какие-то релизы… – нетрезво вещал Джим.

– Да что там! Надо-то пару программ ломануть! Третью я уже… одолел! – Майк был такой же.

– Ну, тогда за будущее… вычислительной…

– Да, нее…! Давай за тех, кто стоял у истоков всего этого. Ну, того, что нам… дорого!

– За Нойса?!

– Нееет!! За тех, кто придумал всю эту… математику, цифры. На этом же построены все наши машины и компьютеры, да вообще вся жизнь, весь мир!!!

***

Евклид подумал-подумал, в затылке почесал, зевнул, выпил, куснул, да черкнул по папирусной дощечке: «2 x 2 = 5».

В отрешённом забытьи служб старого монастыря, что возвышается у излучины реки Волги, мирно доживал свой век отец Митрий. Был он стар, но крепок в вере своей, а потому чист перед Господом. Беспрерывно блюдя все обряды, и молясь прилежно, жил он в строгом соответствии с заповедями Божьими. И чем ближе приближалась кончина его, тем, день ото дня он всё больше и больше верил в своё прощение, а значит, и спасение. Большой грех лежал на плечах отца Митрия ещё с тех незапамятных времён, когда был он обычным мирянином. По молодости ли своей, по глупости ли, а может, и по каким другим причинам, – нам это неведомо, – нарушал он священныя заповеди Божия одну за другой, греша налево и направо. Мы не имеем права здесь вдаваться в подробности, – прежняя жизнь для ушедшего в монастырь умирает навсегда и начинается новая – служение Господу, – но скажем только, что был нынешний отец Митрий (а как звали его в миру, в летописях не упоминается) большим любителем плотских утех, не гнушаясь иногда и более серьёзными прегрешениями. В той жизни был он не искренно верующим человеком, хотя и носил крест на шее. Его он любил доставать, лишь когда он, богохульствуя словами: «Бог шельму метит!», обманывал других людей. Но, конечно же, грешник сей не мог оставаться долго без внимания божеского. И произошло это удивительным образом, ибо неисповедимы пути Господни. Как-то к нему в дом пришла одна старушка и принесла ему Библию. И ушла она, не сказав ни слова. На следующий день грешник этот узнал, что старуха та умерла прошлой ночью. И тогда постучался Господи в двери его, дрожь пробежала по телу его, сердце заколотилось в испуге. Несколько дней не выходил он из дому, углубясь в чтение Книги, что принесла ему старуха. И дочитав, побоялся он тогда кары Господней. Бросил он тогда дом и всё своё имущество, и ушёл в монастырь, и постригся, и принял сан монаший. И стал он тогда Митрием. И уверовал в силу и спасение Божие, и осознал, что все земные радости – ничто перед вратами райскими. И жил он в вере и надежде, молясь усердно день ото дня.

***

Развалившись на мягкой травушке в окрестностях Назарета, Христос, поразмышляв с минуту и взглянув на небо, произнёс: «Всё, надоело. Отказываюсь от своей должности и буду мирянином».

Под тёплой сенью красного гиганта, в волнующемся море зелени, колышимом нежными океанскими бризами, среди буйно растущих трав и гигантских папоротников, резвились, весело перекрикивая друг друга, двое существ.

– Вау! Поймал! Теперь твоя подача, – закричал тот, что был повыше.

– Ийахха! – закричал тот, что был пониже, – и высоко над головой подбросив мяч, послал его своему другу. Тёмный серебристо-синий мяч, переливаясь всеми цветами радуги, мягко отскочил от рук кидавшего и направился в сторону того, кто был повыше. Тот, со свойственной ему лёгкостью отбив удар, радостно прокричал:

– Лови!

– Поймал! Моя подача!

– Давай!

– А какой счёт?

– 0:0!

– Я у тебя выиграю!

– Попробуй!

Тот, кто был пониже, с силой оттолкнувшись от поверхности, изо всех сил бросил мяч своему другу, думая, что этот удар – уж точно за ним. Но тот, кто был повыше, уже имел солидный опыт игры в скейлон, а у того, кто был пониже, ещё только пробивались первые усики на юном зеленеющем носу. И тот, кто был повыше, понимал это и не хотел сразу огорчать своего партнёра: он сделал вид, что удар соперника вышел действительно мастерским и только в самый последний момент поспешил отбить его, молниеносно метнувшись в сторону и тяжело дыша.

– Классный удар!

– Правда? Я очень старался!!

Но тут уж слегка перестарался тот, кто был повыше. Он, мастерски извернувшись, бросил синеватый шарик так, что тот даже слегка деформировался и изменил цвет на молочно-розовый. Конечно, такой удар был явно не по зубам тому, кто был пониже. В отчаянном прыжке он попытался достать мяч, но тщетно. Мяч пролетел мимо него и, приземлившись у него за головой, окончательно деформировался, став при этом более непригодным для игры.

– Один – ноль! – декламировал тот, кто был повыше.

Лишь лёгкая тень недовольства пробежала по прекрасному юному лицу того, кто был пониже. Но тут же забыв о горечи поражения, он лишь весело улыбнулся, и, достав из кармана другой шарик, на сей раз бирюзовый, радостно прокричал:

– Ну, мы ещё поглядим, чья возьмёт!

***

Где-то далеко-далеко, за несметные мириады пространств и времён, разлетелась на малюсенькие кусочки, превратившись в космическую пыль, голубая планета, вращавшаяся вокруг безымянного жёлтого карлика у самых пределов Галактики.

Написано в период:

Главы 1-6: конец 1997,

7-12: начало 2001.